Божественная трагедия

Божественная трагедия

Размеренный процесс подготовки Конституции объединенной Европы, казалось бы, построенный на хладнокровном расчете, неожиданно наткнулся на самое горячее сопротивление Католической Церкви и религиозно настроенных общественных деятелей. Камнем преткновения стала вторая статья будущей конституции, декларирующая этические принципы стран-членов Евросоюза. В ней ничего не сказано о Боге.

Начало конфликту было положено еще в ноябре 2002 года, когда Папа Иоанн Павел II воспользовался своей речью к членам итальянского парламента, чтобы напомнить всей Европе о ее “историческом и культурном наследии”. Обратившись к проблеме подготовки первого варианта Конституции Европы, понтифик сделал особый упор на том, что новая Европа должна быть скреплена не только общими взглядами на подходы к решению политических и экономических проблем, но и “цементом неоценимого религиозного, культурного и гражданского наследия”, на котором и был возведен фундамент ее нынешнего величия. Проще говоря, требовалась прямая ссылка на Бога.

Поводом для такого весьма неординарного заявления (это, пожалуй, едва ли не первый случай, когда патриарх Римской католической церкви столь прямо вмешался в дела светской власти) стало опубликование первого варианта будущей конституции, а точнее – содержание ее второй статьи: “Союз основывается на таких ценностях, как уважение человеческого достоинства, свобода, демократия, верховенство закона (the rule of law) и уважение к правам человека – ценностях, являющихся общими для всех государств-членов”. При всей кажущейся невинности этого короткого фрагмента, его откровенно “секуляристская” направленность не могла не вызвать гнев как высшего католического духовенства, так и некоторых высокопоставленных мирян. И есть основания полагать, что постепенно разгорающийся конфликт, очередной всплеск которого произошел в конце февраля, когда Иоанн Павел II опять призвал европейских парламентариев “вновь открыть свои двери Христу”, замешан не просто на излишне ревностном отношении Папы к исполнению своих служебных обязанностей. Речь идет о гораздо более серьезных вещах: за мнимым курьезом кроются истоки кризиса, который может похоронить Единую Европу под ее собственными обломками.

Мало кто отрицает, что нынешний (и в особенности – будущий) Евросоюз является плоть от плоти наследником Великой Римской империи. И именно в этом прямом родстве зреет корень больших проблем, которые пока выглядят незаметными на фоне подготовки к свержению иракского, северокорейского, а там – чем черт ни шутит – и белорусского режимов. Речь идет о принципе свободы воли, который пока является основополагающим для большей части современного европейского политического истеблишмента.

Идея свободы воли была возведена в ранг принципа отнюдь не стараниями философов и публицистов, но мученическими смертями первых христиан, которых просвещенные и, в общем-то, весьма терпимые в религиозных вопросах римляне без всяких сомнений отдавали на растерзание хищникам, варили в кипящем масле и распинали на крестах. Столь жестокое отношение к христианам со стороны властителей Рима объяснялось не абстрактными теологическими разногласиями, а тем, что христиане, мягко говоря, подвергали некоторому сомнению один из базовых принципов Империи: абсолютное право государства на принуждение своих подданных поступать против собственной совести (более подробно на эту тему рассуждает Тойнби в своем “Постижении истории”). Во имя высших государственных интересов, разумеется. Знаменитая аксиома “Кесарю – кесарево”, если вы помните, стала главным поводом к распятию Христа: ведь он “вывел из официального обращения” души римских подданных, оставив Империи лишь их бренные тела как объекты для приложения ее политических и экономических интересов. И лишь распространение христианства как доминирующей религии привело к постепенному выводу государства из сферы морали и сконцентрировало его внимание на более приземленных вещах, с тем, чтобы оставить в покое души своих подданных.

Таким образом, претензии понтифика и его сторонников на обязательную ссылку к роли христианской религии в развитии европейского гуманитарного сознания, в принципе, выглядят вполне обоснованными и даже неоспоримыми. Другое дело, что они, эти претензии, входят в прямое столкновение с так называемой “реальной политикой”, да и с реальной жизнью, если говорить откровенно, тоже.

Нынешняя Европа, повторимся, является прямой наследницей Рима и главная ее особенность – мультикультурализм и, в том числе, политеизм. Политическое образование, включающее в себя полтора десятка (а в перспективе – и все два) независимых государств, каждое из которых исповедует собственное отношение к религии и раздираемое мощным исламским фактором просто не может позволить себе столь явного упоминания об “основополагающей и направляющей роли” католической церкви, как это сделано, например, в конституции Польши. Даже робкая попытка немецкого представителя в Европейской конституционной конвенции убедить собравшихся в том, что европейская цивилизация “покоится на трех холмах: древнегреческом Акрополе, римском Капитолии и иерусалимской Голгофе”, вызвала бурю возмущения со стороны делегатов от Великобритании и Бельгии.

В свое время, избыточная толерантность, сменявшаяся неуклюжими попытками государства “замирить” к своей вящей выгоде враждующие конфессии, привела к гибели Речи Посполитой. Немногим ранее такая же судьба постигла короля-гуманиста Генриха IV, искренне желавшего объединить в единую церковь гугенотов и католиков и в итоге павшего от руки религиозного фанатика. Пример “мультикультурного” Рима, не выдержавшего “культурного давления” со стороны грубых, но весьма целеустремленных варваров, тоже не внушает особых надежд на будущее благополучие Европы.

К сожалению, сейчас Европа уже мало похожа на описанный Гердером “плавильный котел”, в котором многочисленные племена, населявшие континент две тысячи лет назад, перемешались до такой степени, что уже никто не мог толком сказать, к какому же именно племени принадлежали его пращуры: были ли то готы, скифы, пруссы или какие-нибудь радимичи. Конечно, в ней всегда выделялись иудеи, изо всех сил державшиеся за свою особенность, но их число было сравнительно невелико, чтобы представлять собой какую-либо угрозу. И нет ничего удивительного в том, что по мере постепенного вытирания из исторической памяти европейских народов наполеоновских походов и периодических нашествий немецких “цивилизаторов”, само понятие наций стало сходить на нет. Теперь ситуация существенным образом меняется. На политической арене появились относительно сплоченные и еще более закрытые от внешних влияний группы: радикальные исламские организации всех мастей.

Можно сколько угодно говорить о гуманитарной направленности ислама. Можно долго рассуждать о принципе религиозной терпимости, культивировавшейся в Оттоманской империи. Главное состоит в том, что происходит сейчас и что из всего этого может выйти лет через десять. Отбросив в сторону расхожий тезис о том, что сейчас-де ислам является едва ли не единственным постоянно действующим источником конфликтов во всем мире, посмотрим, какую угрозу представляют собой последователи этой религии в отношении главных принципов, указанных в процитированной уже злосчастной второй главе. Опыт показывает, что на сегодняшний день наиболее ярые последователи ислама (а именно они играют главную роль на нынешней политической арене) просто не могут принять ни один из принципов, изложенных в этой главе. Не могут, потому что не могут. По крайней мере, до тех пор, пока все упоминания слова “человек” не будут замены словом “Аллах”, а “the rule of law” на “волю Его”.

Будущие “отцы-основатели” европейской конституции нечувствительно вступили на опасный путь. Отвлекаясь на военные игры, которые Соединенные Штаты ведут на Ближнем Востоке и в Тихоокеанском регионе, беспокоясь о соблюдении графика, отведенного для разработки окончательного варианта своего основного закона, они в равной степени рискуют слишком близко подойти либо к Сцилле окончательно отречения от всего богатого наследия, оставленного христианской цивилизацией, либо к Харибде насаждения религиозной несвободы в попытке защитить себя от влияния ислама или же надеясь угодить избирателям, исповедующим ислам.